Электронные публикации. Лицевая рукопись «Сказания о Мамаевом побоище»: изданная и непрочитанная В сказании о мамаевом побоище читаем

Краткое содержание "Сказания о Мамаевом побоище" поможет вам узнать основные события, описанные в этом памятнике древнерусской литературы. Оно повествует о Куликовской битве - одном из ключевых сражений объединенного русского войска под командованием Дмитрия Донского против Золотой Орды Мамая. В этом произведении рассказывается о небесных видениях, которые предвещали победу русского народа, приводится множество интересных деталей и подробностей. Наряду с историческими фактами, которые имели место в действительности, произведение содержит вымышленные эпизоды, основанные на легендах и сказаниях.

Особенности произведения

Краткое содержание "Сказания о Мамаевом побоище" должно быть хорошо известно всем, кто интересуется не только отечественной литературой, но и историей. Интересно, что оно значительно отличается от других военных повестей, относящихся к тому времени. Из содержания "Сказания о Мамаевом побоище", автор которого неизвестен, можно сделать вывод, что человек, написавший его, был церковником. При этом он стремится выставить Мамая язычником. Религиозное осмысление событий определяет и выбор им соответствующих художественных приемов, манеры повествования. Так, на страницах "Сказания о Мамаевом побоище", краткое содержание которого позволит вам вспомнить, о чем это произведение, автор постоянно сравнивает происходящие события и их героев с персонажами мировой и библейской истории. Например, упоминает Моисея, Гидеона, Давида и Голиафа, византийского императора Константина Великого, Александра Македонского, Ярослава Мудрого и Александра Невского. Аналогии с Библией и важными историческими событиями прошлого придают еще большую значимость битве на Куликовом поле.

Время написания

В нашем распоряжении есть полное содержание "Сказания о Мамаевом побоище". Автора, год написания этого произведения установить невозможно.

Стоит отметить, что произведение до нас дошло в списках, причем некоторые из них весьма поздние, относятся даже к концу XVIII - началу XIX века. Все это говорит о том, что оно было чрезвычайно популярно на Руси. При этом нужно признать, что на него оказало значительное влияние идеологическая и политическая атмосфера того времени, в которое оно создавалось и редактировалось.

Например, многие исследователи в анализе краткого содержания "Сказания о Мамаевом побоище" отмечают, что особое внимание уделяется роли церкви. В годы противостояния Москвы с Великим Литовским княжеством, а потом и с Крымским ханством усиливаются антилитовские и антиордынские акценты соответственно.

Исследования

Анализом произведения "Сказание о Мамаевом побоище" долгое время занимались лингвист и доктор филологических наук Сергей Шамбинаго. В своих работах они отмечали своеобразие этого произведения в стремлении неизвестного автора продемонстрировать роль исторической личности, ее значимость в происходящих событиях, чего раньше в русской литературе почти никогда не делалось. В этом плане автор ушел гораздо дальше обычного летописного текста.

В анализе содержания "Сказания о Мамаевом побоище" отмечается то, что это произведение многофигурное, причем в нем можно выделить три группы основных персонажей. К главным принадлежат князья Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич, а также Мамай. К второстепенным относятся Сергий Радонежский, Олег Рязанский, Ольгерд Литовский, братья Ольгердовичи. Определенное влияние на повествования оказывают эпизодические герои: Михаил Бренк, Захария Тютчев, Фома Кацибей, митрополит Киприан. Для анализа "Сказания о Мамаевом побоище" крайне важно, что судьба каждого героя не замыкается в отдельном микросюжете. Автор стремится показать роль и значение каждого, даже если они ничтожны.

Основные события

В этой статье мы познакомим читателей с кратким содержанием "Сказания о Мамаевом побоище". Начинается произведение с характеристики восточного князя Мамая, язычника и преследователя христиан. Он идет войной на Русскую землю, получая поддержку от своего ставленника Олега Рязанского, который рассчитывает получить Владимир, Коломну и Муром, и Ольгерда Литовского, надеющегося получить Москву.

Ольгерд и Олег убеждены, что московский князь Дмитрий Донской не решится выступить против татаро-монгольского войска и оставит свой город неприятелю без боя. Когда Дмитрий узнает о надвигающейся угрозе, он посылает за своим братом в Боровск, а также обращается ко всем русским князьям. При этом он общается с митрополитом Киприаном, рассказывая тому, что ничем не провинился перед Мамаем, выплатил дань в полном размере. Священник советует ему смириться, отправив все золото, что есть, а если и это не удовлетворит восточного правителя, то его должен будет сразить Господь.

Встреча с Сергием

Даже в очень кратком содержании "Сказания о Мамаевом побоище" необходимо уделить внимание событиям, предшествующим битве. Послушавшись митрополита, Дмитрий отправляет навстречу Мамаю Захария Тютчева с большим обозом золота.

Оказавшись в Рязани, Захарий узнает, что Олег и Ольгерд планируют присоединиться к завоевателю, отправляет тайком гонца к Дмитрию с этой вестью. Князь советуется с Киприаном, а после призывает всех русских воинов приехать на Успение святой Богородицы в Коломну.

Сам князь вместе с братом и другими русскими князьями отправляется к Троице, чтобы встретиться со старцем Сергием. Тот благословляет его на бой, предсказывая победить врага. С собой Сергий дает ему двух монахов: Андрея Ослябю и Александра Пересвета.

Подготовка к битве

Дмитрий рассказывает Киприану, что Сергий предрек ему победу в битве против Мамая. Митрополит тоже благословляет его на сражение, отправляя богосвященный крест к Никольским, Фроловским и Константино-Еленинским воротам, чтобы любой воин вышел из них окропленным святой водой и благословенным.

В Коломне Дмитрий распределяет полки и назначает в них воевод. Получив благословение от архиепископа Геронтия, переходит Оку во главе войска, в молитве обращаясь к своим родственникам, братьям Борису и Глебу, за помощью.

В это время Ольгерд и Олег узнают, что Дмитрий движется навстречу Мамаю с большим войском. Они начинают сомневаться в успехе захватчика, решают устраниться от сражения, выжидая, кто же окажется победителем. А вот князья Дмитрий Брянский и Андрей Полоцкий, Ольгердовичи, нелюбимые своим отцом из-за мачехи, крестившей их, решают присоединиться к православной армии Дмитрия. Они оставляют отца.

В результате русское войско переправляется через Дон. От разведчиков становится известно, что татары совсем близко, к тому же они в курсе, что Дмитрий собрал большое войско. Князь ездит по полкам с воодушевляющими речами, призывая отстоять Русь и православную веру, не жалея собственной жизни.

Видение

Свидетелем важного предзнаменования становится разбойник Фома Кацибей, которого Дмитрий простит за мужество, поставив на пост на реке Чуров. Он удостаивается видения. Бог желает исправить Фому, показывая, как с востока движется огромное облако, а с юга являются двое юношей в светлых багряницах и с острыми мечами. Те требуют ответа от предводителей войска, спрашивая, кто им позволил нападать на их родную землю. Они рубят мечами противников, спастись не удается ни одному недругу. Фома рассказывает о своем видении князю, с тех пор начинает верить в Бога и берется за ум.

Князь Дмитрий отправляет своего брата Владимира вместе с Дмитрием Волынцем в дубраву вверх по Дону, чтобы они там затаились со своими полками. В праздник Рождества пресвятой Богородицы оба войска встречаются на Куликовом поле.

Автор произведения описывает, как реагирует на это природа: земля будто стонет, предрекая грозу, а само поле прогибается, реки выходят из берегов от такого количества людей. Гонец, присланный Сергием Радонежским, отдает князю грамоты с благословением, а также хлебец пречистой Богородицы. Князь обращается с молитвой, просит Богородицу и Троицу о заступничестве. После этого садится на коня, вставая перед первыми рядами своих ратников, чтобы повести их в бой. При этом его окружение против, отговаривая его, но Дмитрий их не слушает.

Сражение Пересвета

Навстречу русскому войску от татар выезжает лютый печенег ростом в пять сажен. От русского воинства выступает монах Александр Пересвет, как повелел игумен Сергий Радонежский. Они бросаются друг на друга, бьются копьями, после чего замертво падают с коней.

Дмитрий призывает воинов продемонстрировать всю их храбрость, начинается битва.

Куликовская битва

В "Сказании о Мамаевом побоище" автор описывает, что татары в седьмом часу начинают одолевать русских, склоняя чашу весов в свою пользу. В это время князь Владимир, который затаился со своими воинами в дубраве, рвется броситься брату на помощь, но его останавливает Дмитрий Волынец, утверждая, что время для этого еще не пришло.

Только в восьмом часу свежие силы русского воинства, которые находились в засаде, бросаются в гущу сражения. Изнуренные продолжительной битвой, татары не выдерживают этой внезапной атаки. Они бегут с поля боя. Мамай обращается к своим богам, причем ко всем подряд (Салавату, Перуну, Хорсу, Раклию, Магомету), но те ему совершенно не помогают. Ему тоже приходится броситься в бегство. Ему удается уйти от преследования.

Развязка

Князь Дмитрий побеждает татар, как отмечает автор, с помощью Бога и Божией матери, святых Бориса и Глеба, которые являлись Кацибею. Самого князя находят в дубраве раненым и избитым. Он приказывает воинам похоронить своих товарищей, чтобы их православные тела не стали добычей зверей.

На поле боя войско остается восемь дней, все это время они хоронят своих соратников. Мамай возвращается в свою землю, собираясь идти на Русь с новым войском, но тут узнает, что сам оказался под угрозой, так как на него направляется царь Тохтамыш с востока. Тохтамыш разбивает Мамая на Калке. Тот скрывается в Кафу под чужим именем, но его удается все же выследить и убить.

Ольгерд, узнав о победе Дмитрия, со стыдом отправляется в свои владения, а убегает из своей вотчины, опасаясь, что Дмитрий пришлет к нему свое войско.

Большую, чем «Задонщина», популярность приобрело на Руси другое произведение о Куликовской битве — «Сказание о Мамаевом побоище». Это обширное литературное произведение, построенное по всем правилам средневековой воинской повести: с четким противопоставлением своих и врагов, с непременным упоминанием княжеских молитв к Богу и обращений к воинам, с описанием дипломатических переговоров, с яркими и подробными описаниями сборов войска и самого сражения.

Автор «Сказания» многое заимствовал из «Задонщины», летописных повестей о Куликовской битве. Некоторые эпизоды «Сказания» восходят к устным преданиям и легендам: это описание поединка Пересвета с татарским богатырем, рассказ о том, как Дмитрий Иванович перед сражением меняется одеждой с боярином Михаилом Бренком, эпизод «испытания примет» в ночь накануне сражения. Целый ряд подробностей Куликовской битвы дошел до нас только благодаря «Сказанию», они не зафиксированы в других литературных памятниках о Мамаевом побоище и исторических документах. Только в «Сказании» рассказывается о поединке Пересвета, приводятся данные об «уряжении» полков на поле битвы, только из «Сказания» нам известно, что исход боя решили действия засадного полка и многие другие детали и факты.

В литературном отношении «Сказание о Мамаевом побоище» во многом отличается от предыдущих воинских повестей. Назовем некоторые из этих отличий. Автор «Сказания» последователен в религиозном истолковании исторических событий. Этот религиозный взгляд на ход Куликовской битвы отражается уже в полном названии произведения. Победа на Куликовом поле Дмитрию Ивановичу «дарована Богом», поражение монголо-татар рассматривается как «возвышение христиан над безбожными язычниками». Религиозное осмысление событий определило и выбор художественных приемов изображения, манеры повествования. Постоянно автор использует сравнения происходящих событий и героев с событиями и героями библейской и мировой истории. Он вспоминает библейских героев — Гедеона и Моисея, Давида и Голиафа, а также Александра Македонского и византийского императора Константина Великого, Александра Невского и Ярослава Мудрого. Библейские и исторические сопоставления придают повествованию особую многозначительность, подчеркивают важность битвы на Куликовом поле не только для Русской земли.

Резко противопоставлены и главные действующие лица — Дмитрий Донской и Мамай. Дмитрий Иванович — благочестивый христианин, во всем полагающийся на Бога. Его характеристики в «Сказании» более напоминают характеристики святого, нежели государственного деятеля и полководца: перед каждым серьезным шагом князь обращается с пространными молитвами к Богу, Богородице, русским святым, он исполнен благоговейной кротости, смирения. Дмитрию Ивановичу помогают в борьбе с Мамаем небесные силы, на помощь приходит небесное воинство, предводительствуемое святыми Борисом и Глебом, является видение — спускающиеся с неба венцы. В «Сказании о Мамаевом побоище» подчеркивается, что игумен Троице-Сергиева монастыря, особо почитаемый на Руси Сергий Радонежский, благословляет Дмитрия Донского на битву, посылает к нему монахов-воинов Пересвета и Ослябю, непосредственно перед сражением присылает послание («грамоту») с благословением на битву с врагом.

Мамай, напротив, олицетворяет собой вселенское зло, его действиями руководит дьявол, он «безбожный» и хочет не только победить русское воинство, но и разрушить православные церкви. Он воплощение всех пороков — гордости, самонадеянности, коварства, злобы.

Цитаты из Священного Писания, многочисленные молитвы и обращения к Богу, пророчества и чудесные видения, покровительство небесных сил и святых, следование определенному «этикету», определенным правилам при описании походов и сражений (четкое противопоставление своих и врагов, молитва князя и воинов перед выступлением, проводы воинов и князей их женами, описание парадного шествия войск и расстановки их на поле битвы, речь князя к дружине перед боем, «стояние на костях» и т. д.) придают «Сказанию о Мамаевом побоище» торжественность, церемониальность.

Перечисленными особенностями не исчерпывается художественное своеобразие произведения. Поэтический талант и вдохновение обнаруживает автор в описании батальных сцен. После расстановки полков Дмитрий Иванович с князьями и воеводами выезжает на высокое место, и их взглядам открывается дивная картина. Вся картина строится на образах света, солнца; все ярко, все сияет, блещет, светится, все полно движения. Русское воинство автор рисует с особой любовью, как единую, сплоченную, грозную силу. Каждый из авторов воинских повестей находит свои слова, чтобы передать восхищение русскими воинами. Автор «Сказания» с гордостью именует их «удалыми витязями», «твердыми воинами», «богатырями русскими», но чаще всего называет безымянных героев торжественно и по-отцовски «сыны русские». Все они «единодушно готовы умереть друг за друга», все «чают желанного своего подвига».

Не только в изображении мужества и подвига на поле битвы проявляется художественный дар автора «Сказания», но и в описании душевных состояний героев. Плач княгини Евдокии, проводившей своего мужа в поход, начинается как торжественная церемониальная молитва. Это молитва великой княгини, которой небезразличны государственные интересы: «Не допусти, Господи, того, что за много лет до этого было, когда страшная битва была у русских князей на Калке...» Но это и плач жены, матери, у которой два «молоденьких» сына. И так трогательно звучат ее слова: «Что же тогда я, грешная, поделаю? Так возврати им, Господи, отца их, великого князя, здоровым...»

Автор много внимания уделяет изображению эмоциональных состояний своих героев, особенно Дмитрия Ивановича Донского. Князь печалится, узнав о готовящемся походе Мамая, скорбит и гневается при известии об измене Олега Рязанского, еле сдерживает слезы, прощаясь с женой; «в великой печали сердца своего» призывает свои полки сражаться, не отступая; «восклицая от боли сердца», не сдерживая слез, он ездит по полю битвы, оплакивая погибших. Поразительно по своей проникновенности обращение Дмитрия Ивановича к воинам накануне битвы. В его словах столько внимания, участия, столько «жалости» к «сыновьям русским», многие из которых завтра погибнут.

Наряду с христианскими добродетелями (простотою, смирением, благочестивостью) автор изображает государственную мудрость и полководческий талант великого князя. Дмитрий Иванович принимает энергичные меры, узнав, что Мамай идет на Русскую землю, он созывает князей в Москву, рассылает грамоты с призывом идти против Мамая, посылает в поле сторожевые отряды, «уряжает» полки. Он проявляет и личную доблесть на поле битвы. Перед началом боя Дмитрий Иванович переодевается в доспехи простого воина, чтобы биться наравне со всеми и раньше всех вступить в бой. Дмитрия Ивановича пытаются удержать, но он непреклонен: «Хочу с вами ту же общую чашу испить и тою же смертию умереть за святую веру христианскую. Если умру — с вами, если спасусь — с вами!» Одни его видели на поле боя «твердо бьющимся с погаными палицею своею», другие рассказывали, как четыре татарина напали на великого князя и он мужественно бился с ними. Весь израненный, Дмитрий Иванович должен был уйти с поля битвы и укрыться в лесу. Когда же его нашли, то он едва проговорил: «Что там, поведайте мне». Эта короткая, простая фраза достоверно передает состояние израненного, измученного человека, которому трудно даже говорить. Вся сюжетная линия — переодевание князя, его решение сражаться в первых рядах, ранение, известие о гибели в момент, как могло показаться, полного разгрома русских сил, сообщение очевидцев о том, как мужественно бился Дмитрий Иванович, длительные поиски — выстроена автором очень умело. Подобное развитие событий вызывало повышенный интерес читателя к повествованию, усиливало тревогу за исход битвы, за судьбу князя.

Мудрость Дмитрия Ивановича как политика и человека автор «Сказания» видит и в том, что великий князь сумел собрать вокруг себя умных, верных, опытных советников и помощников. Соратники князя изображаются в «Сказании о Мамаевом побоище» как отважные, бесстрашные воины и умные полководцы. У каждого из них свои личные заслуги перед князем, свой особый вклад в победу, свой подвиг на Куликовом поле. Дмитрий и Андрей Ольгердовичи советуют перейти Дон, чтобы ни у кого не было мысли об отступлении: «Если разобьем врага, то все спасемся, если же погибнем, то все общую смерть примем». Семен Мелик предупреждает великого князя о приближении Мамая и торопит с подготовкой к бою, чтобы татары не застали врасплох. Дмитрий Волынец расставляет полки на Куликовом поле, ему принадлежит общий замысел боя. Пересвет начинает бой и в поединке с татарским богатырем умирает первым. Михаил Бренок, сражаясь под знаменем великого князя и в его одеждах, погибает вместо него. Двоюродный брат Дмитрия князь Владимир Андреевич Серпуховской возглавляет засадный полк, он и решает исход битвы.

Рассказ о выступлении засадного полка является кульминационным эпизодом «Сказания». Уже шесть часов длилось «свирепое побоище», в седьмом часу «начали одолевать поганые». Воинам, стоящим в засаде, невыносимо смотреть, как погибают их братья, они рвутся в бой. «Так какая же польза в стоянии нашем? Какой успех у нас будет? Кому нам пособлять?» — восклицает князь Владимир Андреевич, не в силах смотреть, как гибнут русские воины. Но опытный воевода Дмитрий Волынец останавливает князя и воинов, говоря, что еще не пришел их час. Томительно, мучительно до слез это ожидание. Но вот наконец Волынец воскликнул: «Княже Владимир, настало ваше время и час удобный пришел!»

И выскочили русские воины «из дубравы зеленой». Татары же с горечью восклицают: «Увы нам, Русь снова перехитрила: младшие с нами бились, а лучшие все сохранились». Видя себя «посрамленным и поруганным», «сильно ярясь», Мамай обращается в бегство, и завершается «Сказание» рассказом о том, как «зло потерял жизнь свою» царь Мамай.

«Сказание о Мамаевом побоище» — одно из самых распространенных в Древней Руси произведений. Это сложное, несколько тяжеловатое по своему стилю произведение пользовалось большой популярностью. Множество списков этого произведения говорит о том, что древнерусские читатели и книжники по достоинству оценили мастерство автора «Сказания», его умение создать панорамную картину событий, захватывающую своей грандиозностью, и одновременно так выстроить свой рассказ, что интерес к нему не ослабевал, несмотря на сложность языка, обилие молитв, сравнений и цитат из Библии. Сопоставления с библейскими героями и событиями, цитаты из Священного Писания, пространные молитвы трудны для восприятия читателя нашего времени. А для современников автора «Сказания» они были проявлением его литературной образованности, умения, мастерства. Писатели более позднего времени стремились подражать «Сказанию», оно во многом определило пути развития воинской повести в XVI — XVII веках.

Ледовое побоище и другие «мифы» русской истории Бычков Алексей Александрович

«Сказание о мамаевом побоище»

«Сказание о мамаевом побоище»

Основной памятник Куликовского цикла - «Сказание о Мамаевом побоище» - впервые был опубликован в 1829 г. Это был вариант Основной редакции «Сказания…», условно называемый «Печатным» (так как именно этот вариант оказался напечатанным впервые), который отличается обилием заимствований из «Задонщины». Эта публикация прежде всего обратила на себя внимание тем, что в напечатанном памятнике не только отдельные слова, но и целые фразы и обороты совпадали со «Словом о полку Игореве».

О чем рассказывает «Сказание о Мамаевом побоище»?

Языческий князь Мамай решил по попущению Господа покорить христиан.

«Попущением божьим, за грехи наши, по наваждению дьявола поднялся князь восточной страны по имени Мамай, язычник верой, идолопоклонник и иконоборец, злой преследователь христиан. И начал подстрекать его дьявол, и вошло в сердце его искушение против мира христианского, и подучил его враг, как разорить христианскую веру и осквернить святые церкви, потому что всех христиан захотел покорить себе, чтобы не славилось имя господне у верных господу. Господь же наш бог, царь и творец всего сущего, что пожелает, то и совершит».

А тот безбожный Мамай позавидовал царю Батыю, но решил не разграблять Русь, а захватить и осесть в русских городах наравне с русскими дворянами. «Тихо и безмятежно заживем».

И переправился он с левого берега Волги на правый берег.

И пришел на устье реки Воронеж, где решил пробыть до осени.

Скудость ума была в голове князя Олега Рязанского, послал он сына своего к безбожному Мамаю с великою честью и со многими дарами и писал грамоты свои к нему так:

«Восточному великому и свободному царям царю Мамаю - радоваться! Твой ставленник, тебе присягавший Олег, князь рязанский, много тебя молит. Слышал я, господин, что хочешь идти на Русскую землю, на своего слугу князя Димитрия Ивановича Московского, устрашить его хочешь. Теперь же, господин и пресветлый царь, настало твое время: золотом, и серебром, и богатством многим переполнилась земля Московская и всякими драгоценностями, твоему владению на потребу. А князь Дмитрий Московский - человек христианский, как услышит слово ярости твоей, то отбежит в дальние пределы свои: либо в Новгород Великий, или на Белоозеро, или на Двину, а большое богатство московское и золото - все в твоих руках будет и твоему войску на потребу. Меня же, раба твоего, Олега Рязанского, власть твоя пощадит, о, царь: я ведь для тебя сильно устрашаю Русь и князя Дмитрия. И еще просим тебя, о, царь, оба раба твоих, Олег Рязанский и Ольгерд Литовский: обиду приняли мы великую от этого великого князя Дмитрия Ивановича, и как бы мы в своей обиде твоим именем царским ни грозили ему, а он о том не тревожится. И еще, господин наш царь, город мой Коломну он себе захватил - и о том обо всем, о, царь, жалобу воссылаем тебе».

Коломна. Рисунок Олеария

И другого тоже послал скоро своего вестника князь Олег Рязанский со своим письмом, написано же в грамоте так: «К великому князю Ольгерду Литовскому - радоваться великою радостью! Известно ведь, что издавна ты замышлял на великого князя Дмитрия Ивановича Московского, с тем, чтобы изгнать его из Москвы и самому завладеть Москвою. Ныне же, княже, настало время наше, ибо великий царь Мамай грядет на него и на землю его. Теперь же, княже, мы оба присоединимся к царю Мамаю, ибо знаю я, что царь даст тебе город Москву, да и другие города, что поближе к твоему княжеству, а мне даст город Коломну, да Владимир, да Муром, которые к моему княжеству поближе стоят. Я же послал своего гонца к царю Мамаю с великою честью и со многими дарами, так же и ты пошли своего гонца, и что у тебя есть из даров, то пошли ты к нему, грамоты свои написав, а как - сам знаешь, ибо больше меня понимаешь в том».

Князь же Ольгерд Литовский, узнав все это, очень рад был высокой похвале друга своего князя Олега Рязанского, и отправляет он быстро посла к царю Мамаю с великими дарами и подарками для царских забав. А пишет свои грамоты так:

«Восточному великому царю Мамаю! Князь Ольгерд Литовский, присягавший тебе, очень тебя просит. Слышал я, господин, что хочешь наказать свой удел, своего слугу, московского князя Дмитрия, потому и молю тебя, свободный царь, раб твой, что великую обиду наносит князь Дмитрий Московский улуснику твоему князю Олегу Рязанскому, да и мне также много вреда причиняет. Господин царь свободный Мамай! Пусть придет власть твоего правления теперь и в наши места, пусть обратится, о, царь, твое внимание на наши страдания от московского князя Дмитрия Ивановича».

Помышляли же про себя Олег Рязанский и Ольгерд Литовский, говоря так: «Когда услышит князь Дмитрий о приходе царя, и ярости его, и о нашем союзе с ним, то убежит из Москвы в Великий Новгород, или на Белоозеро, или на Двину, а мы сядем в Москве и в Коломне. Когда же царь придет, мы его с большими дарами встретим и с великою честью и умолим его, и возвратится царь в свои владения, а мы княжество Московское по царскому велению разделим меж собою - то к Вильне, а то к Рязани, и даст нам царь Мамай ярлыки свои и потомкам нашим после нас». Не ведали ведь, что замышляют и что говорят, как несмышленые малые дети, не ведающие божьей силы и господнего предначертания. Ибо воистину сказано: «Если кто к богу веру с добрыми делами и правду в сердце держит и на бога уповает, то такого человека господь не предаст врагам в уничиженье и на осмеянье».

Пришли же послы к царю Мамаю от Ольгерда Литовского и от Олега Рязанского и принесли ему большие дары и послания. Царь же принял дары с любовью и письма и, заслушав грамоты и послов почтя, отпустил и написал ответ такой:

«Ольгерду Литовскому и Олегу Рязанскому. За дары ваши и за восхваление ваше, ко мне обращенное, каких захотите от меня владений русских, теми отдарю вас. А вы мне клятву дайте и встретьте меня там, где успеете, и одолейте своего недруга. Мне ведь ваша помощь не очень нужна: если бы я теперь пожелал, то своею силою великою я бы и древний Иерусалим покорил, как прежде халдеи. Теперь же прославления от вас хочу, моим именем царским и угрожаньем, а вашею клятвой и властью вашею разбит будет князь Дмитрий Московский, и грозным станет имя ваше в странах ваших моею угрозой. Ведь если мне, царю, предстоит победить царя, подобного себе, то мне подобает и надлежит царскую честь получить. Вы же теперь идите от меня и передайте князьям своим слова мои».

Князь же Олег Рязанский отправляет к Мамаю послов, говоря: «Выступай, царь, скорее на Русь!»

И прослышал князь великий Дмитрий Иванович, что надвигается на него безбожный царь Мамай со многими ордами и со всеми силами, неустанно ярясь на христиан и на Христову веру и завидуя безголовому Батыю, князь великий Дмитрий Иванович сильно опечалился из-за нашествия безбожных.

Нанял бесермен, армян, фрягов, черкесов, ясов и буртасов.

Великий князь Дмитрий узнает, что в союзе с Мамаем выступают Олег Рязанский и князь литовский.

Дмитрий «впадает в печаль», горячо молится и посылает «по брата своего» Владимира Андреевича Серпуховского, «по вся князи русские» и «воеводы».

Князь великий Дмитрий Иванович, взяв брата своего князя Владимира Андреевича, поехал в Киев и пришел к преосвященному митрополиту Киприану, изгнанному из Москвы великим князем за три года до этих событий и жившему в Киеве, и сказал ему: «Знаешь ли, отче наш, предстоящее нам испытание это великое - ведь безбожный царь Мамай движется на нас, с неизменной решимостью ярость распаляя?» Митрополит же сказал великому князю: «Поведай мне, господин мой, чем ты пред ним провинился?» Князь же великий сказал: «Проверил я, отче, все точно, что все по заветам наших отцов дани, и даже еще больше, выплатил дани ему». Митрополит же сказал: «Видишь, господин мой, попущением божьим ради наших грехов идет он полонить землю нашу, но вам надлежит , князьям православным, тех нечестивых дарами удовлетворить хотя бы и вчетверо . Если же и после того не смирится, то господь его усмирит, потому что господь дерзким противится, а смиренным благодать подает».

Князь же великий Дмитрий Иванович, взяв с собою брата своего князя Владимира Андреевича и всех князей русских, поехал к живоначальной Троице на поклон к отцу своему духовному, преподобному старцу Сергию, благословение получить от святой той обители.

И сказал Сергий: «Пойди, господин, на языческих половцев, призывая бога, и господь бог будет тебе помощником и заступником», и добавил ему тихо: «Победишь, господин, супостатов своих, как и подобает тебе, государь наш». Князь же великий сказал: «Дай мне, отче, двух воинов из своей братии - Пересвета Александра и брата его Андрея Ослябю, тем ты и сам нам поможешь». Старец же преподобный велел тем обоим быстро сготовиться, идти с великим князем, ибо были они известными в сражениях ратниками, не одно нападение встретили.

Они же тотчас послушались преподобного старца и не отказались от его повеления. И дал он им вместо оружия тленного нетленное - крест Христов, нашитый на схимах, и повелелим вместо шлемов золоченых возлагать их на себя. И передал их в руки великого князя и сказал: «Вот тебе мои воины, а твои избранники», и сказал им: «Мир вам, братья мои, твердо сражайтесь, как славные воины за веру Христову и за все православное христианство с погаными половцами!» И осенил Христовым знамением все войско великого князя - мир и благословение.

«Великая княгиня Евдокея и княгини Володимерова зрят на великих князей ис терема златоверхаго»

Князь же великий возвеселился сердцем, но никому не поведал, что сказал ему преподобный Сергий. И пошел он к славному своему городу Москве, радуясь, словно сокровище непохищаемое получил - благословение святого старца. И вернувшись в Москву, пошел с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, к преосвященному митрополиту Киприану, и говорит одному митрополиту все, что сказал ему старец святой Сергий тайком и какое благословение дал ему и всему его православному войску. Архиепископ же повелел эти слова сохранить в тайне, не говорить никому.

Князь же великий отпустил брата своего князя Владимира на Брашево дорогою, а белозерских князей - Болвановскою дорогою, а сам князь великий пошел на Котел дорогою. Впереди же ему солнце ярко сверкает, а вслед ему тихий ветерок веет. Потому же разлучился князь великий с братом своим, что не пройти им было одной дорогой.

И. Болотников на ближнем Куликовом поле

Когда же наступил четверг августа 27, день памяти святого отца Пимена Отшельника, в тот день решил князь великий выйти навстречу безбожным татарам.

Дмитрий собирает войско, во главе которого выступает из Москвы, держа путь на Коломну. Многие воеводы и воины и встретили его на речке на Северке. Архиепископ же коломенский Геронтий встретил великого князя в воротах городских с живоносными крестами и со святыми иконами со всем своим клиром и осенил его живоносным крестом и молитву сотворил: «Спаси, боже, люди твоя».

Наутро же князь великий повелел выехать всем воинам на поле к Девичьему монастырю.

В святое же воскресение после заутрени начали многих труб боевых звуки звучать, и литавры многие бить, и знамена шумят расшитые у сада Панфилова.

Сыновья же русские вступили в обширные поля коломенские, так что нельзя и ступить от огромного войска, и невозможно было никому очами окинуть рати великого князя. Князь же великий, выехав на возвышенное место с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, видя великое множество людей снаряженных, возрадовался и назначил каждому полку воеводу.

Князья взошли на высокое место для смотра войск

У Оки-реки князь «перенимает» «вести от поганых», «отпускает в поле третью сторожу». В «Летописной повести» великий князь собирается дать Мамаю «выход» «по крестьянской силе и по своему докончанию»; пытается умилостивить Мамая дарами. К Дмитрию присоединяются князья Ольгердовичи (по «Летописной повести» - еще в Коломне, по «Сказанию…» - вблизи Дона. Согласно обоим рассказам, Дмитрий оставляет в Москве своих сыновей и жену Евдокию. Описание горя Евдокии в «Сказании…» находит отзвук в «Летописной повести» в плаче жен по ушедшим из Москвы воинам).

Переправляясь через Оку, Димитрий приказал, проходя по Рязанской земле, «не трогать ни волоса», то есть запретил своему войску грабежи.

Олег Рязанский очень боялся московских отрядов и «переходил с места на место».

Переправа через Оку

Ольгерд Литовский привел войско свое, состоящее из шведов, литовцев и лотваков, пришел в Одоев, находящийся в 140 км от Куликова поля, но, узнав, что Димитрий идет с большим войском, не поспешал к Мамаю.

У Дона происходит обсуждение вопроса о переправе. Мамай, узнав о переходе Дона русскими войсками, «возъярился зраком и смутися умом и распалися лютою яростию», «разжен бысть дияволом».

Прислал перед битвой игумен Сергий благословение еще до перехода Дона.

Татарский дозор на Куликовом поле. У одного из них - огнестрельное оружие - пищаль

Было видение дивное на реке на Чуре разбойнику Фоме Коцибею, бог удостоил его в ночь эту видеть зрелище дивное. На высоком месте стоя, увидел он облако, с востока идущее, большое очень, будто какие войска к западу шествуют. С южной же стороны пришли двое юношей, одетые в светлые багряницы, лица их сияли, будто солнце, в обеих руках у них острые мечи, и сказали предводителям татарским: «Кто вам велел истребить отечество наше, которое нам господь даровал?» И начали их рубить и всех порубили, ни один из них не спасся.

Дмитрия уговаривают отказаться от участия в битве «напреди».

Великий князь, утвердив полки, возвращается под свое красное знамя, передает своего коня и свою одежду Михаилу Бренку и повелел «тое знамя над ним возити».

Марш-бросок русских войск

Встретились на огромном поле Куликовом два войска. И из татарского отряда вышел вперед печенег, доблестью похваляясь, видом подобен древнему Голиафу: пяти сажен высота его и трех сажен ширина его.

Бой Пересвета с половецким богатырем

8 сентября сошлись грозно обе силы великие, твердо сражаясь, жестоко друг друга уничтожая, не только от оружия, но и от ужасной тесноты под конскими копытами испускали дух, ибо невозможно было вместиться всем на том поле Куликове: было поле то тесное между Доном и Мечею. На том ведь поле сильные войска сошлись, из них выступали кровавые зори, а в них трепетали сверкающие молнии от блеска мечей. И был треск и гром великий от преломленных копий и от ударов мечей, так что нельзя было в этот горестный час никак обозреть это свирепое побоище.

Татары, принимая Бренка за предводителя, нападают на него всеми силами. Бренк гибнет в бою.

И самого великого князя ранили сильно и с коня его сбросили, он с трудом выбрался с поля, ибо не мог уже биться, и укрылся в чаще и божьего силою сохранен был. Много раз стяги великого князя подсекали, но не истребили их божьею милостью, они еще больше укрепились.

Поганые же стали одолевать, а христианские полки поредели - уже мало христиан, а все поганые. Увидев же такую погибель русских сынов, князь Владимир Андреевич не смог сдержаться и сказал Дмитрию Волынцу: «Так какая же польза в стоянии нашем? Какой успех у нас будет? Кому нам пособлять? Уже наши князья и бояре, все русские сыны жестоко погибают от поганых, будто трава клонится!» И ответил Дмитрий: «Беда, княже, велика, но еще не пришел наш час».

В бою даже «многие мертвые помогаху нам и секуще без милости».

И вот наступил восьмой час дня, когда ветер южный потянул из-за спины нам, и воскликнул Волынец голосом громким: «Княже Владимир, наше время настало и час удобный пришел!»

Соратники же друзья выскочили из дубравы зеленой, словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок, бросились на бескрайние стада откормленные, на ту великую силу татарскую; а стяги их направлены твердым воеводою Дмитрием Волынцем: и были они, словно Давидовы отроки, у которых сердца будто львиные, точно лютые волки на овечьи стада напали, и стали поганых татар сечь немилосердно.

Поганые же половцы увидели свою погибель, закричали на своем языке, говоря: «Увы нам, русь снова перехитрила: младшие с нами бились, а лучшие все сохранились!» И повернули поганые, и показали спины, и побежали. Сыны же русские, силою святого духа и помощью святых мучеников Бориса и Глеба, разгоняя, посекали их, точно лес вырубали, будто трава под косой подстилается за русскими сынами под конские копыта. Поганые же на бегу кричали, говоря: «Увы нам, чтимый нами царь Мамай! Вознесся ты высоко - и в ад сошел ты!» И многие раненые наши и те помогали, посекая поганых без милости: один русский сто поганых гонит.

Безбожный же царь Мамай, увидев свою погибель, стал призывать богов своих: Перуна, и Салавата, и Раклия, и Хорса, и великого своего пособника Магомета. И не было ему помощи от них, ибо сила святого духа, точно огонь, пожигает их.

И Мамай, увидев новых воинов, что будто лютые звери скакали и разрывали будто овечье стадо, сказал своим: «Бежим, ибо ничего доброго нам не дождаться, так хотя бы головы свои унесем!» И тотчас побежал поганый Мамай с четырьмя мужами в излучину моря, скрежеща зубами своими, плача горько, говоря: «Уже нам, братья, в земле своей не бывать, а жен своих не ласкать, а детей своих не видать, ласкать нам сырую землю, целовать нам зеленую мураву, и с дружиной своей уже нам не видеться, ни с князьями, ни с боярами!»

И многие погнались за ними и не догнали их, потому что кони утомились, а у Мамая свежи кони его, и ушел от погони.

И встал на поле Куликовом как победитель Владимир Андреевич под своим черным знаменем.

Князь же Владимир Андреевич стал на поле боя под черным знаменем. Страшно, братья, зреть тогда и жалостно видеть и горько взглянуть на человеческое кровопролитье - как морское пространство, а трупов человеческих - как сенные стога: быстрый конь не может скакать, и в крови по колено брели, а реки три дня кровью текли.

Князь же Владимир Андреевич не нашел брата своего, великого князя, на поле и приказал трубить в сборные трубы. Подождал час и не нашел великого князя, начал плакать, и кричать, и по полкам ездить сам стал, и не сыскал, и говорил всем: «Братья мои, русские сыны, кто видел или кто слышал пастыря нашего и начальника?»

И сказали литовские князья: «Мы думаем, что жив он, но ранен тяжело; что, если средь мертвых трупов лежит?» Другой же воин сказал: «Я видел его в седьмом часу твердо бьющимся с погаными палицею своею». Еще один сказал: «Я видел его позже того: четыре татарина напали на него, он же твердо бился с ними». Некий князь, именем Стефан Новосильский, тот сказал: «Я видел его перед самым твоим приходом, пешим шел он с побоища, израненный весь. Оттого не мог я ему помочь - преследовали меня три татарина, и милостью божьей едва от них спасся, а много зла от них принял и очень измучился».

Князь же Владимир сказал: «Братья и други, русские сыны, если кто в живых брата моего сыщет, тот воистину первым будет средь нас!» И рассыпались все по великому, могучему и грозному полю боя, ищущи победы победителя. И некоторые набрели на убитого Михаила Андреевича Бренка: лежит в одежде и в шлеме, что ему дал князь.

Наконец два воина увидели Великого князя, лежащего под срубленным деревом. Оглушенный в битве сильным ударом, он упал с коня, обеспамятел, и казался мертвым; но скоро открыл глаза. Тогда Владимир, князья, чиновники, преклонив колена, воскликнули единогласно: «Государь! ты победил врагов!» Димитрий встал: видя брата, видя радостные лица окружающих его и знамена христианские над трупами моголов, в восторге сердца изъявил благодарность небу; обнял Владимира, чиновников; целовал самых простых воинов и сел на коня, здравый веселием духа, и не чувствуя изнурения.

После битвы все Куликово поле было завалено телами погибших и раненых. Вид побоища поразил с трудом разысканного и едва пришедшего в себя великого князя. При объезде поля он увидел, как сообщают источники, драматическую картину гибели многих своих виднейших сподвижников. Их останки были отправлены в колодах для погребения в родных местах. Что касалось рядовых воинов, то их даже невозможно было точно сосчитать, «зане телеса христианстии и бесурманстии лежаху грудами… никто всех можаше познавати, и тако погребаху вкупе». Похоронами занимались 6 дней.

Язычник же Мамай сбежал с побоища, инкогнито достиг крымского города Кафы и оттуда вернулся в свою землю. После этого Мамай пошел со своим войском против хана Тохтамыша. Тохтамыш победил, и предали Мамая его воеводы. Бежал Мамай снова в Кафу, где был узнан неким купцом и убит генуэзцами.

Тогда поведали князю великому, что князь Олег Рязанский послал Мамаю на помощь свою силу и на реках разрушил мосты. За это князь великий хотел на Олега послать рать свою. И тут внезапно, в это самое время, приехали к нему бояре рязанские и рассказали ему, что князь Олег оставил свою землю и сам убежал и с княгинею, и с детьми, и с боярами, и с советниками своими. Били челом Димитрию рязанцы, и князь посадил в Рязани своих наместников вместо бежавшего Олега.

В 1386 году Федор Олегович (сын Олега Рязанского) женился на дочери Дмитрия Донского Софье Дмитриевне.

Князь Владимир Андреевич стал на костях под черным знаменем. Стоял на костях 8 дней, пока не отделили христиан от нечестивых. Христиан закопали, а нечестивых бросили зверям на растерзание».

Замечания и поправки.

Немецкий ученый конца XV в. А. Кранц уже называл эту битву «величайшим в памяти людей сражением». Стало быть, оно (сражение) было. Этого мы не оспариваем.

Владимир Андревич, внук Калиты, ему принадлежала треть Москвы. Он носит названия Донской и Храбрый. Князь Серпуховский и Боровский. Истинный победитель Куликовского сражения, но так как он был не московским, а серпуховским князем, то и победу позже приписали не ему, а Дмитрию, который, к тому же, по нашим летописям, никакими подвигами более не прославлен.

Из книги Ордынский период. Первоисточники [антология] автора Коллектив авторов

Сказание о Мамаевом побоище Подготовка текста В. П. Бударагина и Л. А. Дмитриева, перевод В. В. Колесова «Сказание о Мамаевом побоище» – основной памятник Куликовского цикла. Это самый подробный рассказ о победе Дмитрия Донского над Мамаем и самое увлекательное

Из книги Наш князь и хан автора Веллер Михаил

Сказание о Мамаевом побоище «… Пришли же послы к царю Мамаю от Ольгерда Литовского и от Олега Рязанского и принесли ему большие дары и грамоты. Царь же принял дары и письма благосклонно и, заслушав грамоты и послов почтя, отпустил и написал ответ такой: «Ольгерду

Из книги Загадки поля Куликова автора Звягин Юрий Юрьевич

Сказание о Мамаевом побоище Но сначала подведем промежуточные итоги. Что же мы смогли извлечь из произведений Куликовского цикла, появление которых можно датировать XV - началом XVI в.?Высняется: очень немного. Сражение состоялось 8 сентября 1380 г., в субботу. Место: на Дону,

Из книги Тайна гибели Бориса и Глеба автора Боровков Дмитрий Александрович

Сказание и страдание и похвала святым мученикам Борису и Глебу* *Анонимное сказание Господи, благослови, отче! - «Род праведных благословится, - говорит пророк, - и потомки их благословенны будут». Так и свершилось незадолго до наших дней при самодержце всей Русской

Из книги Ледовое побоище и другие «мифы» русской истории автора Бычков Алексей Александрович

«Сказание о мамаевом побоище» Основной памятник Куликовского цикла - «Сказание о Мамаевом побоище» - впервые был опубликован в 1829 г. Это был вариант Основной редакции «Сказания…», условно называемый «Печатным» (так как именно этот вариант оказался напечатанным

Из книги 500 знаменитых исторических событий автора Карнацевич Владислав Леонидович

ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ Ледовое побоище. Миниатюра из Лицевого сводаВ середине XIII в. русским землям со всех сторон угрожали иноземные захватчики. С востока двигались татаро-монголы, с северо-запада на русские земли претендовали ливонцы и шведы. В последнем случае задача дать

Из книги Эпоха Куликовской битвы автора Быков Александр Владимирович

СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ Начало повести о том, как даровал Бог победу государю великому князю Дмитрию Ивановичу за Доном над поганым Мамаем и как молитвами пречистой Богородицы и русских чудотворцев православное христианство – Русскую землю Бог возвысил, а

Из книги Демонтаж автора Кубякин Олег Ю.

Сказание о Мамаевом побоище Хочется начать словами выдающегося отечественного историка Георгия Владимировича Вернадского:«Монгольский период - одна из наиболее значимых эпох во всей русской истории. Монголы владычествовали по всей Руси около столетия, и даже после

Из книги Монголо–татары глазами древнерусских книжников середины XIII?XV вв. автора Рудаков Владимир Николаевич

Приложение 1 «Духъ южны» и «осьмый час» в «Сказании о Мамаевом побоище» (К вопросу о восприятии победы над «погаными» в памятниках «куликовского цикла») (Впервые опубликовано: Герменевтика древнерусской литературы Сб. 9. М., 1998. С. 135–157) Среди памятников «куликовского

Из книги Эпоха Рюриковичей. От древних князей до Ивана Грозного автора Дейниченко Петр Геннадьевич

Ледовое побоище На льду Чудского озера Александр Невский одержал блестящую победу, вошедшую во все учебники военного искусства. 15 тысяч русских ратников, значительную часть которых составляли плохо обученные ополченцы, одолели 12 тысяч немецких рыцарей.Боевой строй

Из книги Дорога Домой автора Жикаренцев Владимир Васильевич

Из книги Хрестоматия по истории СССР. Том1. автора Автор неизвестен

71. СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ Куликовская битва 1380 г. в древних памятниках известна под именем Мамаева побоища. О битве сложено было множество рассказов вскоре после события. Здесь приводятся отрывки с рассказом о самой битве из «Сказания о Мамае по рукописи

Из книги Среди тайн и чудес автора Рубакин Николай Александрович

Сказание о потопе - вовсе не еврейское сказание Но вот что особенно интересно: сказание о потопе вовсе не еврейское сказание, а значит, не «божье откровение». Оно пришло к евреям из другой страны, от другого народа. Оно записано в ассирийских книгах. И записано еще за

Из книги Новочеркасск. Кровавый полдень автора Бочарова Татьяна Павловна

ПОБОИЩЕ Первая кровь сыграла свою роковую роль. Оружие было применено для разгона людей, и «успех» этой операции определил такое же развитие событий на Дворцовой площади. И по времени они развертывались одно за другим.Для более полной характеристики картины

Из книги Мир истории: Русские земли в XIII-XV веках автора Шахмагонов Федор Федорович

Ледовое побоище Сражение состоялось 5 апреля и получило в истории название Ледового побоища. О Ледовом побоище написано немало исследований, популярных очерков, нашло оно отражение в художественной литературе, в живописи и даже в кинематографе. Знаменитый советский

Из книги Я познаю мир. История русских царей автора Истомин Сергей Витальевич

Ледовое побоище Вскоре после победы на Неве его отношения с новгородским боярством разладились, в результате столкновений с боярами Александр Невский был вынужден покинуть Новгород.После вторжения ливонских рыцарей на Русь новгородцы послали к князю Александру гонцов


В 1980 г. Т.В. Диановой была факсимильно издана Лицевая рукопись XVII в. «Сказания о Мамаевом побоище» (ГИМ, собр. Уварова, № 999а) . С той поры миновала четверть века, однако книга оказалась совершенно не включенной в научный оборот {1}, хотя содержит немало совершенно уникальных сообщений.

Дианова дала краткое археографическое описание рукописи, однако не передала текст в современной графике и - самое главное! - не охарактеризовала его с точки зрения содержательной. Между тем, Л.А. Дмитриев еще в 1959 г. в своем «Обзоре редакций Скаазния о Мамаевом побоище» счел нужным посвятить ей страницу, отметив, что «в этом списке есть места, присущие только ему» , а в 1966 г. исследовал 8 лицевых рукописей «Сказания» (далее - С) и обнаружил, что все они - в том числе и № 999а - относятся к варианту Ундольского (У) . Однако при последнем переиздании У было использовано лишь 4 списка , и при этом изданная Диановой рукопись (далее - Лиц.) не вошла в их число {2}.

Самое удивительное состоит в том, что У - текст, во всех отношениях куда менее интересный, чем Лиц.: последний - несмотря на утраты отдельных листов и лакуны - подробнее, чем У, и зачастую дает более ранние и более исправные чтения. Более того, в Лиц. можно указать на ряд более явно более ранних фрагментов, чем имеется в Основном варианте (О), который ныне принято считать наиболее древней версией С. Наконец, в Лиц. содержится информация, которой нет ни в одном из изданных ныне текстов С. Самое важное состоит в том, что это касается главным образом не идеологического «обрамления», а описания событий.

Вот самые важные примеры. Из-за недостатка места основное внимание будет уделено не текстологической, а содержательной стороне дела.

1. Лиц.: «князь великий Дмитрей Ивановичь з братом своим со князем Владимером Андреевичем и со всем христолюбивым воинством прииде на Коломну. Приспевшу же месяца августа 28 день суботной, на память святаго отца нашего Моисея Мурина, туто же быша многия воеводы и ратницы, сретоша великаго князя Дмитрея Ивановича со всеми полки на реце на Северке. Епископ же коломенский встрете его во вратех градных с чюдотворными иконами и с крилосы и з животворящими кресты и осени его крестом» {3}.

Если сравнить этот текст с соответствующими версиями О, У, Печатного варианта (Печ.) и Распространенной редакции (Р), то нетрудно убедиться, что этот фрагмент наиболее полон, в то время как все прочие версии дают лишь более или менее краткие и искаженные версии этого текста. В Киприановской редакции (К) названо точное имя - Герасим, однако отсутствие имени в Лиц. и У все же точнее, чем «Геронтий» или «Евфимий», как в О, Р и Печ.

2. Лиц.: «наутрие же в неделю августа в 29 день усекновение честныя главы святаго пророка и предтечи крестителя Иоанна князь же великий Дмитрей Ивановичь в той день повеле всем воеводам со всеми людьми выехати к Голутвину монастырю и к Девичю на поля, а сам выеха туто ж, и начаша мнози гласи ратных труб гласити и арганы бьюще и стязи ревут у суда Панфильева» {4} (Л. 42/34об.).


У: «в святую же неделю по заутрении начаша мнози гласи ратных трубити, гласити, и арганы мнози бьюще и стязи новолочены у саду у Панфильева» .

О: «наутрие же князь великий повеле выехати всем воем на поле к Дивичю. В святую же неделю по заутрении начаша многых труб ратных гласы гласити, и арганы многи бити, и стязи ревуть наволочены у саду Панфилова» .

И вновь текст Лиц. более полон и более точен по существу. Упоминается не только Девичий, но и Голутвин монастырь, о котором ни в каких иных текстах С нет ни слова {5}. Кому придет в голову придумывать такое сотню лет спустя? Между тем он располагался там, где и должен был проходить смотр - на берегу Оки, у места впадения в нее р. Москвы .

Весьма органично и последующее описание. Трубы и органы начинают звучать, когда великий князь выехал на смотр своих сил: так и должно было быть; это не литературный штамп, а свидетельство очевидца. Панфильев суд, т.е. пристань , также куда более уместен, чем имеющийся во всех прочих текстах сад: после смотра и уряжения полков началась переправа через Оку, и это естественно должно было проходит поблизости от реки и пристани, где должны были быть подготовлены суда. О том, что это не случайная описка, говорит повторное: «князь великий Дмитрей Ивановичь и все войско выеха на поле, сынове же руския наступиша поля каломенская у суда Панфильева» (Л. 43/35 об.).

«Суд» в значении «пристань, порт» упоминается еще в Повести временных лет при описании русских набегов на Царьград: «си же внутрь суда вшедше» (6374); «и приде к Цесарюград[у], и греци замкоша суд» (6415);. «суд всь пожгоша» (6449) . Это слово обычно толкуется как название бухты Золотой Рог, вход в которую в момент опасности закрывали огромной цепью , однако последняя фраза однозначно говорит, что правильнее под царьградским «судом» следует понимать расположенный в бухте огромный порт: саму по себе бухту жечь нельзя, но можно это сделать с пристанями, которые расположены на ее берегах.

А.Б. Мазуров обратил внимание на топоним «Панфилово», расположенный по пути из Коломны к Оке. Он в XVII-XVIII вв. назывался «Панфиловским садком», «пустошью Панфиловской Садки» . Однако в этом вовсе не обязательно видеть доказательство правильности «сада», а не «суда» - вероятнее обратное: механическое искажение в поздних текстах «Сказания», получившего широкую популярность в XVI-XVII вв., повлияло изменение названия местности. Точно так же «к Девичю [монастырю] на поля» [Ср.: 21. C. 34] превратилось впоследствии в «Девичье поле».

3. Далее вновь идет совершенно оригинальное изложение общеизвестной информации: «И рече к великому князю Дмитрею брат его князь Владимер Андреевичь: “учини {6} ж разряд всем людем своим коемуждо полку устави воеводу”. Великий ж князь Дмитрей Ивановичь себе приим в болшой полк белозерския князя и в правой руке уряди брата своего князя Владимера Андреевича и дасть ему полк ярославския князи, а в левую руку князя Глеба Брянскаго, а в первом полку были воеводы Дмитрей Всеволож да Володимер Всеволож с коломенский воевода Микула Васильевичь, а в левой руке Тимофей Валуевичь, кострамския ж были воеводы князь Андрей Муромской да Андрей Серкизовичь, а у князя Владимера Андреевича воеводы были Данила Белоус да Костянтин Конановичь да князь Федор Елецкой да князь Юрья Мещерской и уряди в полк и повеле Оку реку возитися» (Л. 43/35об.–44/36).

Главные отличия от обычных версий, имеющихся в О и У, состоят 1) в помещении князя Андрея Муромского в полк левой, а не правой руки; 2) в лакунах: на самом деле Тимофей был не костромским, а владимирским и юрьевским воеводой; костромичами командовал Иван Родионович Квашня, а Андрей Cеркизович - переяславцами [Ср.: 15. С. 34; 9. С. 159]; 3) главное - все те московские бояре, которые обычно «зачислены» в передовой полк, по Лиц., оказываются распределенными между первым {7}, т.е. большим полком, и полком левой руки. И это очень логично: сначала перечислены князья, возглавлявшие центр и фланги, а потом следуют командиры более низкого ранга этих же подразделений, и в этом случае не возникают та странная ситуация, когда названы только подчиненные Владимира Андреевича. И, на мой взгляд, погрешности в боярской «номенклатуре», что заметны в Лиц., косвенно свидетельствуют в пользу ее достоверности: Лиц. копировалась с весьма ветхой, а значит, достаточно древней книги, в которой часть страницы или текста оказалась поврежденной. Труднее всего рационально истолковать местоположение Андрея Муромского. Может быть, это была просто механическая ошибка древнего переписчика?

4. В Лиц. имеется весьма существенное дополнение к рассказу о событиях, предшествующих Куликовской битве: «Приспе же день в среду месяца сентебря в 6 день воспоминание бывшаго чюдеси архистратига Михаила и страдание святаго мученика Евдоксия на 6 часу дни прибеже Семен Мелик со дружиною своею, за ними же гониша тотарове - толико бестудно гнаша, но и полцы ру[ск]ия видеша и возвратишася и выехаша на место высоко и ту видевше все полки рустия <…> Семен же Мелик поведает великому князю Дмитрею Ивановичю: “подобает тебе, господарю {8}, итти на Непрядву и на Гусин брод, а царь Мамай ныне на Кузмине гати, об одну нощь промежь вас будет…”» (Л. 56/45, 57/46об.).


Упоминание о Кузьминой гати - уже не первое в С: днем раньше схожую новость сообщил великому князю язык, захваченный Петром Горским и Карпом Олексиным: «Уже царь на Кузмине гати стоит, а того ради не спешить, ожыдаеть Олгорда Литовского и Олга Резаньского, а твоего царь събраниа не весть, ни стретениа твоего не чаеть <…>, и по трех днех имать быти на Дону» .

Последнюю фразу совсем не обязательно понимать как указание на расстояние в три дневных перехода: Мамай ведь не спешил. Это может быть и подгонка задним числом под известную автору текста дату 8 сентября, а также указание на его план - двигаться на север по «татарским местам». Поэтому в ней нет никаких противоречий со словами Семена Мелика, по которым и на следующий день Мамай продолжал пребывать на том же месте, что и раньше - на Кузьминой гати.

Но его предложение великому князю выдвинуть рать к Гусину броду и Непрядве дает возможность уточнить местоположения этих древних топонимов {9}. Вряд ли будет ошибкой утверждать, что Гусин брод и есть та переправа на Непрядве, где возвращавшиеся назад после битвы русские воины обнаружили убитых татар.
Согласно многим редакциям С, некий разбойник Фома Кацыбеев видел накануне битвы, как святые Борис и Глеб избили татарское воинство, причем избитых святыми татар воины, возвращавшиеся к месту битвы, обнаружили именно на берегу Непрядвы. Так в Печ. рассказывается: «Гонишася руския удалцы, дондеже всех татар доступиша и возвратишася, обретоша же трупы мертвых татар об ону страну Непрядвы реки, иде же не быша русския полки. Сии побиты суть от святых мученик Бориса и Глеба» . В Лиц. дается такой вариант: «того ради возвратишася гнавшии и видеша многа трупу мертвых обапол реки Непрядвы, иде же было непроходна, сиречь глубока, и ту наполнишася трупу поганых» {10} (Л. 88/77).

Словам «иде же не быша русския полки» из Печ. можно дать такое истолкование: по описаниям битвы, первым пустился в бегство Мамай, за которым устремилась погоня, которая так и не смогла его догнать. Стало быть, в источнике передана точка зрения тех, кто преследовал Мамая: они первыми преодолели Гусин брод, когда еще там не проходили ни татары, ни другие русские силы; затем к броду подошла основная «волна» бегущих татар, где их вновь настигла русская конница: из-за возникшего столпотворения часть татар пыталась переправиться там, где Непрядва была глубока, и тонули в реке. Таким образом, вторая «Меча», о которой идет речь в источниках, оказывается на деле Непрядвой. Возвращаясь, преследователи Мамая увидели на переправе трупы и приписали их появление к «действиям» Бориса и Глеба.

Поскольку Семен Мелик вернулся в 6 часу дня, т.е. около полудня, то Гусин брод должен был располагаться на расстоянии не более половины дневного перехода - не больше, чем в 15-20 км от Куликова поля. В противном случае русские войска, только 5 сентября начавшие переправу через Дон, просто не дошли бы до Гусина брода. Впрочем, большее расстояние и не требовалось: Непрядва именно в 15 км южнее, у нынешнего пос. Михайловского, поворачивает на запад, т.ч. Гусин брод следует искать между этим поселением и д. Красные Буйцы, что в 10 км севернее.

Татарские сторожа, впервые увидевшие русские силы, должны были за оставшиеся 6 часов до захода солнца вернуться в ставку Мамая на Кузьминой гати: иначе Мамай в течение 7 сентября просто не дошел до Куликова поля. Отсюда следует, что расстояние между названными местами составляло всего один дневной переход - вряд ли больше 40 км. Это значит, что Кузьмина гать находилась в верховьях Красивой Мечи неподалеку от Волова, нынешнего районного центра Тульской области.

Трудно найти мотив, который заставил бы некого позднего редактора, обладавшего на редкость буйной фантазией, выдумывать такого рода подробности. Поэтому уникальные данные Лиц. следует воспринимать как свидетельство некого очень древнего первоисточника, передающего устный рассказ очевидца этих событий.

5. Только Лиц. дает исчерпывающее объяснение тому, почему стоявший в засаде Владимир Андреевич Серпуховской подчинился приказу гораздо менее знатного, чем он, Дмитрия Михайловича Волынского. Сама по себе ссылка на опыт этого полководца, добившегося уже нескольких ярких побед, недостаточна: командующим в ту эпоху мог быть только человек, занимающий более высокий сан, и потому Волынец мог быть в лучшем случае советником, а решающее слово должно было оставаться именно за князем Владимиром. Так почему же, согласно С, этот князь, видя, как - цитирую У - «погании же заидоша всюду, христианстии же оскудеша», «не могий победы тръпити зря» вместо того, чтобы отдать приказ о выступлении, обращается к Дмитрию Волынскому: «Брате мой Дмитрие, что убо ползует стояние наше и что наш успех будеть, то уже кому имам помощи» . Лиц. передает эти слова исправнее и при этом делает уникальное дополнение: на вопрос «брате Дмитрие, что наше стояние ползует? какий наш успех будеть и кому помощь имам сотворити?» Волынец просит еще потерпеть, и Владимир, «воздев руце», восклицает: «Боже отец наших, сотворивый небо и землю, призри на нас и виждь, какую крамолу Волынец над ними содевает и не дай же, Господи, с нас радоватися врагу нашему диаволу» (Л. 83/72об.-84/73).
Но это еще не все! Далее в Лиц. следует: «Сынове же руския княжь Владимерова полку Андреевича нача[ша] плакатися, видевше дружину свою побиваемых, инии же отцов своих и детей и братию, хотяше силно напускати. Волынец же возбрани им…». То есть ситуация в засаде накалялась до такой степени, что воины были настроены ринуться в бой вопреки приказу!

Так почему же Владимир Андреевич, по сути уподобляя Волынца дьяволу, при этом слушается своего воеводу, когда все воины просто требуют начать атаку? Все это смахивает на литературу позднейшего времени, на драматическое нагнетание напряженности, на вымысел. Однако в Лиц. еще раньше этому дается вполне конкретное разъяснение: накануне битвы строгий приказ сделать так, как велит Волынец, дал Владимиру Андреевичу сам великий князь.

Этим завершается в Лиц. знаменитая сцена гадания, что делает ее вполне законченной. По всем версиям С, в ночь перед битвой Дмитрий Волынец, припав к земле, долго слушал, какие звуки раздадутся с той, и с другой стороны.


В итоге он расслышал плач русской и «еллинской» женщин и предрек победу русских и тяжелые потери с обеих сторон. К этому Лиц. добавляет: «Еще же Волынец рече великому князю Дмитрею Ивановичю примету свою: “Аще ли, господарь, западному своему полку напустити по моему велению, то мы побьем; аще, господарь, без моего веления станут на пути, то всех нас побьют, много тех боев примета есть. Не ложно тебе, господарю, поведаю словеса сия”. Князь великий Дмитрей Ивановичь заповеда брату своему князю Владимеру Андреевичю: “Бога ради и для наших родителей, по Волынцове заповеди сотвори, аще увидиши меня, брата своего, убиенна, никако же могий повеления его преслушати: меня тебе не отняти, толко Бог случит мне убиену быти”. И клятвою его укрепи: “Аще ли не тако сотвориши, да не будеши от меня прощен”» (Л. 67/56об.–68/57об.).


Разумеется, и эти слова можно истолковать как плод позднейшего литературного творчества, однако в таком случае остается не понятной причина того, почему засадным полком командовал именно Волынец, а не Владимир Андреевич. Кроме того, такого рода истолкование есть на самом деле неявный перенос современных представлений на средневековую эпоху. В наш рационалистический век для большинства людей, в том числе ученых мужей, разного рода приметы и гадания есть всего лишь суеверия, к которым нельзя относиться всерьез. Отсюда и отношение к этому слою информации не как к части древнейшей первоосновы С, а как к позднейшему литературному вымыслу. Однако если мы отрешимся от нашего ни на чем не основанного высокомерия, а воспримем эту «мистику» всерьез - так, как это делали наши предки, то этот рассказ о приметах Волынца признаем достоверным и даже точно назовем его первоисточник - устный рассказ самого Дмитрия Михайловича Волынского: никто, кроме него и великого князя, не мог рассказать о том, что происходило в ночь накануне битвы.

И в этом отношении Лиц. оказывается текстом, наиболее полно передающим этот первоисточник, восходящий к 80-м гг. XIV вв. И если под этим углом зрения посмотреть на различия между текстом Лиц. и прочими изданными версиями С, где сцена гадания завершается призывом Волынца молиться богу и обратиться за помощью к святым угодникам, в частности, к Борису и Глебу, то усечение исходного текста, в котором главное внимание уделено не религиозной, а «мистической» стороне дела, можно воспринимать, как плод редакционной деятельности некого духовного лица, который переработал сугубо светский текст изначального С, убрав их него излишние «языческие» мотивы и заменив их надлежащей православной риторикой.

6. В Лиц. имеется еще один интереснейший фрагмент, который дает уникальную возможность проследить, как именно происходила переработка исходного вполне конкретного рассказа о победе на Дону в назидательное и душеполезное повествование о том, что - позволю себе каплю иронии - может содеять крест животворящий.

Прежде чем приводить данные С, необходимо обратиться к пространной летописной Повести (далее - Л), которая самое начало битвы описывает следующим образом: «Сам же князь великий наеха наперед в сторожевых полцех на поганого царя Теляка, наречененаго плотного диавола Мамая, таче потом недолго попустя отъеха князь в великий полк. И се поиде великаа рать Мамаева, вся сила татарская. А отселе князь великий Дмитрий Иванович с всеми князми русскими, изрядив полкы, поиде противу поганых половець и с всеми ратми своими». Ниже, при описании потерь, сообщается: великий князь «бился с татары в лице, став напреди на первом суиме», отказавшись встать «негде на опришнем месте».


Из-за этого он чуть не погиб: «Одесную и ошую его дружину его бишя, самого же вкруг оступиша обаполы, и многа ударениа ударишася по главе его, и по плещима его, и по утробе его <…> И тако промежи многими ратными цел схранен бысть» .

В К сходный текст помещен в отсутствующую в Л сцену поисков Дмитрия Ивановича: «И бысть доспех его весь избит и язвен зело, на телеси же его нигде же смертныа раны обретеся, а преже всех стал на бой, на первом сступе, и в лице с татары много бился». Далее рассказчик сообщает об отказе Дмитрия отойти на «опричное» место и возвращается к прежней теме: «Да якоже рече, тако и сотвори, преже всех нача битися с татары, да одесную и ошую оступиша его татарове, аки вода, и много по главе его и по плещама его и по утробе его бьюще и колюще и секуще» .

Между Л и К есть одна существенная разница: в К утверждается, что великий князь не просто участвовал в первом столкновении с татарами, а сражался «преже всех», и это повторено дважды. Стало быть, данные Л о том, что он «наеха наперед на <…> Теляка», вполне достоверны. И хотя это обстоятельство несколько смазано эпизодом сценой уговоров его уйти на безопасное место (например, в К: «Много ему глаголаша князи и воеводы»), возникает подозрение, что К и Л сохранили - пусть и мимолетом, каждый источник по-своему - факт, который впоследствии хотели утаить или по крайней мере не очень афишировать: выехавший в «сторожа» великий князь по какой-то причине напал на татар, в результате чего его отряд был разбит, а самому Дмитрию Ивановичу пришлось отбиваться чуть ли не одиночку: татары, согласно описанию, обступили его, «аки вода». Спрашивается: а кто это мог видеть, если это происходило по ходу сражения, если Дмитрия после битвы еле нашли? Столь красочное описание сохранилось скорее всего оттого, что это происходило на глазах у тысяч воинов.

И здесь необходимо обратиться к С, отметив сначала последовательность событий в О и У (текстологически близком к Лиц.): великий князь переодевается, вынимает из «надр своих живоносный крест», потом к нему приходит посол от Сергия Радонежского с книгами и хлебцем, съев который Дмитрий берет в руки железную палицу и желает лично идти на бой с татарами. Бояре начинают возражать. После рассуждений о святом Федоре Тироне и прочих очень существенных в решающий момент вещах Дмитрий все же решает идти в бой: «аще ли умру - с вами, аще ли спасуся - с вами». Далее рассказывается, как братья Всеволожи ведут в бой передовой полк, с правой руки же полк ведет Микула Васильевич, с левой руки - Тимофей Волуевич; затем говорится о бредущих обапол татарах, о выходе Мамая на холм с тремя князьями, затем о том, как перед близко сошедшимися силами выехал вперед огромный печенег, с которым столкнулся в поединке Пересвет; после этого и началась сеча. У в основном повторяет общую канву, но после богословского «диспута» дает оригинальную фразу: «А передовые же полци выступиша на нас, и наш передовой полк выиде»; далее в искаженном виде говорится о Всеволожих (опущен, в частности, Тимофей Волуевич), о ком-то, бредущем «обапол», о безбожном царе на высоком месте и, наконец, о поединке «печенига» с Пересветом .

Лиц. передает схожий текст с У в гораздо более исправном и, судя по всему, первоначальном виде. Принципиально важно то, что здесь порядок событий подан совсем иначе, чем обычно. После того, как Дмитрий Иванович передал «приволоку свою» (не «царскую», между прочим!) и коня Михаилу Брянскому, следует:

«Передовыя же полки сошлися. Погании же бредут противу их, несть бо места где им раступитися, толико много их собрашася. Безбожныи же царь Мамай выехал с тремя князьми своими на место высоко, зряще крови християнския. Уже бо близ себя сходящеся и выехал ис полку татарского травитися печенег именем Калобей передо всеми муж[а]ми являшеся… Сынове русския, видевше его и убоявшеся, видев же его князь великий Дмитрей Ивановичь, положив руце сво[е] в недра своя и выняв палицу свою железную и подвигся вон ис полку своего, восхотев преже всех людей сам нача битися…» (Л.72/61об.-73/62об.) Далее следует обширный и более подробный, чем в прочих текстах, рассказ о том, как «богатыри рустии» удержали его от того, чтобы идти в бой самому - хотя Дмитрий уже «нача битися»! При этом Дмитрий высказывает следующую оригинальную, т.е. отсутствующую в О, Л и К мысль: «не аз ли преже всех вас у небеснаго царя и владыки почтен бысть и земною честию дарован? Ныне же подобает преже всех моей главе усеченной быти» (Л. 76/65).

Затем идет повторение: «а передовыя же полки татарския выступиша и наш передовой полк…» (Л. 76/65об.), после чего в книге косо вырвано пол-листа. На этом листе имелся, видимо, более подробный рассказ о Пересвете и «печенеге». Это следует из сопоставления с обычными описаниями по О и У. Так на лицевой стороне наполовину утраченного листа 77/66 раньше содержалось скорее всего обычное упоминание о ведущих полки московских боярах (количество знаков на утраченном месте и в стандартном тексте об этом примерно совпадает): далее на сохранившейся нижней половине страницы упоминается вновь печенег, которого увидел Пересвет и пожелал биться с ним. Самое интересное состоит в том, что несмотря на утрату половины листа объем информации, что дает Лиц. о «подготовке» Пересвета к единоборству с «печенегом» по сути совпадает с тем, что имеется в неповрежденных текстах С: Пересвет вооружен «архангельского образа» - в О «шеломом»; он просит прощения и благословения. Пропали по сути только не занимающие много места упоминания об игумене Сергии, брате Андрее Ослебе и «чаде Иакове», хотя на утраченной части оборота должно было поместиться больше информации.

Какой из всего этого следует сделать вывод? Прежде всего, Лиц. сохранила остаток первоначального текста, который был опущен в прочих версиях С, - о том, как Дмитрий Иванович в самом начале, когда передовые полки только сходились, сам пошел навстречу «печенегу», который, видимо, был знатным татарином и так же, как и Дмитрий, выехал вперед вовсе не в одиночку. Если верить Л, противником Дмитрия был не кто иной, как Мамаев «царь Теляк». Они с Дмитрием наверняка знали друг друга в лицо, что и могло спровоцировать их столкновение.

В этой связи С.Н. Азбелев совершенно справедливо указал мне на соответствующее место из предания «Про Мамая безбожного», записанного в XIX в. и восходящего не к известным ныне спискам С, а к более древней, не дошедшей до нас версии исторического повествования . Согласно этому преданию и вопреки почти всех известным ныне версиям С, «Задонский князь Дмитрий Иванович» сам, взяв «палицу боевую, поезжает к Кроволину-татарину». В последний момент однако он меняется конями «с незнамым воином», который вступает в смертный бой с Кроволином. Затем история повторяется: Дмитрий Иванович вновь выезжает на поединок с другим татарским воином, но вновь вместо него сражается и гибнет другой «незнамый» русский воин .

Самое существенное состоит в том, что во многих версиях С по сути указываются имена этих двух воинов: великий князь увидел после боя лежащим рядом с поверженными Пересветом и «печенегом» еще некого «нарочитого богатыря Григория Капустина». С умалчивает, однако, почему же он был отмечен наряду с князьями и наиболее знатными боярами, что породило версию о чисто случайном появлении этого имени .

Однако сходство мотивов между Лиц. и архангельским преданием заставляет думать, что и Александр Пересвет, и Григорий Капустин сопровождали князя Дмитрия при его выезде в сторожа, первыми столкнулись с татарами из отряда Тюляка (или с самим Тюляком!?) и первыми погибли в бою, и первоначальный рассказ давал конкретное описание этих столкновений.

Впоследствии этот рассказ был заменен благочестивым и совершенно фантастическим описанием поединка монаха с татарским «Голиафом»: автору этой подделки не нужны были в качестве поединщиков великий князь с «царем» Тюляком: роль «царя» в С отдана Мамаю, а Дмитрию Ивановичу не пристало сражаться с низшим по рангу. Такую подмену тем легче было сделать, что мотив замены существовал, видимо, уже в первоначальном рассказе: Пересвет, а за ним Капустин опередили великого князя на суиме, а значит, заместили его собой. Именно поэтому Пересвет оказался «починальником» и был превращен в монаха: тем самым была подчеркнута руководящая и направляющая роль православной церкви, а сам поединок стал символом противостояния православного воинства с неверными, которые С называет и «еллинами», и «погаными» - словом, безбожниками.

Ценность Лиц. состоит в том, что она передает промежуточную стадию превращения исходного рассказа в нечто совсем другое: с одной стороны, она сохранила первоначальный фрагмент о выступлении великого князя (а вовсе не Пересвета) против «печенега», а с другой стороны, представила раннюю версию трансформации исторического повествования в публицистический текст: Дмитрий пошел было в бой, но бояре его удержали, а вместо него против «Голиафа» выступил посланный Сергием Радонежским монах. Последующими переработками связь уговоров с символическим поединком была утрачена: они превратились в самодостаточные «микросюжеты».

Косвенным подтверждением того, что эпизод этот является вставным, вторичным, служит определение в Лиц. Пересвета как чернеца «иже в первом полку Володимера Всеволожа». Раньше об этом боярине упоминалось только при описании коломенского смотра, где он вместе с братом Дмитрием назван воеводой именно первого (но не «передового!) полка.

При описании битвы О по сути повторяет коломенскую раскладку бояр между полками в его исходном, «неповрежденном» виде, внеся одну «поправку»: давая Микуле Васильевичу полк правой руки, позднейший редактор обеспечил описанным в начале сражения силам симметрию: то, каким в действительности было уряжение полков на Куликовом поле, его не интересовало. Словом, считать эти данные О достоверными нельзя: они характеризуют «коломенский», а не «донской» разряд.

Обращает на себя внимание также необычная для текстов С фраза из Лиц.: «И выехал ис полку татарского травитися печенег». Эта «травля», которая происходила между отдельными воинами и небольшими отрядами, упоминается в некоторых летописных текстах и соответствует позднейшим «герцам», в которых воины демонстрировали свою военную удаль {11}. Это слово относится явно к военной лексике, что косвенно показывает непричастность к этому сообщению какого-либо духовного лица. Это тоже косвенно говорит о первоначальности данных Лиц. по сравнению с О и У.

7. Оригинально в Лиц. описано возвращение победителей с Дона. Во-первых, более четко и однозначно говорится о том, что Дмитрий Иванович подчинил в тот момент Рязань: «И мимо Рязани идучи, повеле князь великий своим Резань засти. Слышав же то Олгирд Литовский и рече себе: “Дарил меня Олег Резанский Москвою, а у себя свою Резань потерял и зле живот свой сконча”». При встрече Дмитрия в Коломенском говорится: «и воскликнувша вси: “многолетъствуй, господарь, на своей земле Руской и на Резанской”» (Л. 97/86об.-98/87, 101/90).


Во-вторых, прямо сказано о том, что по приказу самого великого князя был составлен синодик с именами всех павших в сражении: «И повеле князь великий гонцы послати по всей Руской области ко архиепископом, и епископом, и святителем иереом в монастыри ко архимо[нд]ритом и игуменом и во святую обитель живоначалныя Троицы к преподобному игумену Сергию, и ко всему священническому чину, повеле им о своем здравии Богу молити и о всем христолюбивом воинъстве, а убиенных за Доном сынов руских души их повеле в сенадик написати по всем монастыря[м] и церквам в наследие вечных благ да скончания миру и понихиды повеле по них служити и души их поминати» (Л. 99/88-100/99).

В-третьих, в общем контексте с вышеприведенной информацией содержится оригинальная хронология последнего похода. По Лиц., великий князь «поиде з Дону во град Москву месяца октября в 28 день, на память Стефана Саваита и святыя великомученицы Порасковгеи, нареченныя Пятницы», а прибыл «Дмитрей Ивановичь к Москве месяца ноября в 8 день, собор святаго архистратига Михаила», причем «гости сурожене и вси люди черные встретиша Дмитрея Ивановича Московского и всеа Русии в Коломенском, а митрополит Киприан «со всем вселенским собором» - на Котле (Л. 97/86об., 101/90-102/91). Все святочные датировки Лиц. точны, что исключает возможность описок.

Внешне такие даты выглядят крайне странно: по сравнению с данными, например, Печ. они опаздывают на целый месяц. Но важно то, что месяц - этот лунный, длиной 29 и 30 дней, а вовсе не привычный нам месяц солнечного юлианского календаря {12}. Поскольку подробное обоснование этого займет много места, ограничусь изложением итога: проведенное исследование показало, что датировки Лиц. есть плод исходных лунных датировок, которые существовали в первоисточнике; пересчет этот производился задним числом, и это косвенно свидетельствует в пользу подлинности того контекста, в который помещены эти датировки.

Об этом вполне определенно говорит и само содержание этого контекста: здравица «многолетъствуй, господарь» вряд ли придумана задним числом: Дмитрий Иванович после своей славной победы прожил совсем не долго - меньше 10 лет, о чем поздний сочинитель должен был знать, а потому вряд ли стал бы сочинять именно такой текст. Гораздо естественнее думать, что это свидетельство очевидца, которое было записано вскоре после сражения.

Точно так же нет оснований сомневаться в подлинности как двойного указания источника о покорении Дмитрием Рязани, так и свидетельства о составлении синодика: подтверждения этому сохранились в Л {13}.

Этими примерами дело вовсе не ограничивается. Более детальный текстологический анализ наверняка подтвердит, что Лиц. лучше, чем все прочие изданные к настоящему времени версии С, передает текст первоначального повествования о Куликовской битве. Тексты, до сих пор находившиеся в научном обороте, представляют собой плод позднейшей переработки исходной Повести. Исследователи, обнаруживая эти поздние черты, ошибочно делают на этом основании вроде бы логичный вывод о его позднем происхождении С. Лиц., представляет собой достаточно раннюю переработку изначальной Повести, в которой «религиозное» истолкование событий войны с Мамаем либо отсутствовало вовсе, либо было гораздо меньшим по своему удельному весу. Таким образом, в С надо четко отделять конкретное описание событий от ее публицистического обрамления: первое восходит к 80-м гг. XIV в., второе - к рубежу XIV-XV вв. Обоснование последнего утверждения - тема особого исследования {14}.

________________________

{1} Конкретные ссылки на нее можно найти только в работах А.К. Зайцева и А.Е. Петрова, вышедших совсем недавно . Однако их обращения к Лиц. являются точечными и не охватывают основное ее содержание.
{2} В этой книге вообще отсутствует ссылка на издание 1980 г.
{3} Далее в тексте даются только указания листов. Курсивом везде выделяются оригинальные и наиболее полные чтения. Из-за путаницы листов в рукописи приводится двойная – чернильная и карандашная нумерация листов. При передаче графики «оу» заменяется на «у», «h» – на «е», две точки над гласными передаются как «й», твердый знак в конце слов опускается.
{4} Богоявленский Голутвин монастырь был основан Сергием Радонежским . Точная дата не известна, однако найденный археологами фундамент белокаменного храма относится именно ко второй половине XIV в. . Поэтому свидетельство Лиц. можно считать подтверждением того, что монастырь этот возник еще в 70-е гг. XIV в.
{5} Такого рода повторы являются надписями к рисункам.
{6} «Ч» читается предположительно.
{7} «Первый», а не «передовой» полк – также в лицевом сборнике РГБ., собр. Музейное, № 3155. См.: .
{8} Здесь и далее форма «гсдрь» раскрывается как «господарь». Обоснование этому дала М. Агоштон .
{9} В обычных версиях С Семен Мелик говорит: «Уже Мамай царь на Гусин брод прииде и едину нощь имеем межу собою, наутрие бо имать приити на Непрядву» . Важно то, что в этом тексте пропущена «Кузьмина гать» и он проще варианта Лиц. Поэтому из двух формально возможных версий, предусматривающих упрощение текста (О, Печ. и др.) и его усложнение (Лиц.), предпочтение следует отдать второму: какой мотив должен был двигать редактором, чтобы так переделывать исходный текст? Скорее, переписчик, встретивший дважды упоминание о «Кузьминой гати», просто выбросил ее в одном случае, а прочие топонимы «передал» Мамаю.
{10} В У потерян глагол: «Того ради обратишася гнавшеи <…> трупия же мертвых обапол реки Непрядни, иде же была непроходна, сиречь глубока, наполнися трупу поганых» .
{11} Один из эпизодов Казанского взятия 1552 г.: «Государь же повеле своим полком брежно стояти, а с ними не битися и заповедаша ни единому человеку не ехати травитца» . Ссылку возможных скептиков на позднее происхождение этого текста вряд ли можно признать основательной: такого рода подробности могут содержаться только в очень развернутых описаниях битв, а таковых в летописях не так много.
{12} О методике пересчета см. .
{13} «Князь же Дмитрий про то въсхоте на Олга послати рать. И се внезапу приехашя к нему бояре рязанстии и поведашя, что князь Олег повръг свою землю и побежал и с княгинею, и с детми, и з бояры. И молиша его много о семь, дабы на них рати не послал, а сами биша ему челом и рядишася у него в ряд. Князь же послуша их и приим челобитье их, рати на них не посла, а на рязанскомь княжении посади свои наместники» ; «…и инии мнози, их же имена суть писана в книгах животных» .
{14} Этот вопрос подробно разбирается в Кн. 2 моей монографии .

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА:

1. Азбелев С.Н. Историзм былин и специфика фольклора. Л., 1982.
1а. Агоштон М. Великокняжеская печать 1497 г. К истории формирования русской государственной символики. М., 2005.
2. Альтшуллер Б.Л. Бесстолпные храмы XIV века в Коломне // Советская археология. 1977. № 4.
3. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.4. М., 1980.
4. Дмитриев Л.А. Миниатюры «Сказания о Мамаевом побоище» // Труды отдела древнерусской литературы. Т.22. М.; Л., 1966.
4а. Дмитриев Л.А. Обзор редакций Сказания о Мамаевом побоище // Повести о Куликовской битве. М., 1959.
5. Журавель А.В. Лунно-солнечный календарь на Руси: новый подход к изучению // Астрономия древних обществ. М., 2002.
5а. Журавель А.В. «Аки молниа в день дождя». Кн. 1-2. М., 2010.
6. Зайцев А.К. Где находилось «место, рекомое Березуй», «Сказания о Мамаевом побоище» // Верхнее Подонье: Природа. Археология. История. Т.2. Тула, 2004.
7. Мазуров А.Б. Средневековая Коломна в XIV - первой трети XVI вв. М., 2001.
8. Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т.2. Л., 1985.
9. Памятники Куликовского цикла. СПб, 1998.
10. Памятники литературы Древней Руси. XI - начала XII века. М., 1978.
11. Памятники литературы Древней Руси. XIV - середина XV века. М., 1981.
11а. Петров А.Е. «Александрия Сербская» и «Сказание о Мамаевом побоище» // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2005. № 2.
12. ПСРЛ. Т.2. М., 2000.
13. ПСРЛ. Т.6. Вып.1. М.,2000
14. ПСРЛ. Т.11. М., 2000.
15. ПСРЛ. Т.13. М., 2000.
16. ПСРЛ. Т.21. М., 2005.
17. ПСРЛ. Т.42. СПб., 2002.
18. Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982.
19. Сказание о Мамаевом побоище. Лицевая рукопись XVII в. из собрания Государственного Исторического музея. М., 1980.
20. Шамбинаго С.К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906.

Наиболее подробное описание событий Куликовской битвы сохранило нам «Сказание о Мамаевом побоище» – основной памятник Куликовского цикла. Произведение это пользовалось огромной популярностью у древнерусских читателей. Сказание многократно переписывалось и перерабатывалось и дошло до нас в восьми редакциях и большом количестве вариантов. О популярности памятника у средневекового читателя как «четьего» произведения свидетельствует большое число лицевых (иллюстрированных миниатюрами) списков его.
Точное время создания «Сказания о Мамаевом побоище» неизвестно. В тексте Сказания встречаются анахронизмы и ошибки (на некоторых из них мы остановимся подробнее ниже). Обычно они объясняются поздним происхождением памятника. Это глубокое заблуждение. Отдельные из этих «ошибок» настолько очевидны, что в развернутом повествовании об историческом событии они не могли иметь места, если бы автор не преследовал этим какой то определенной цели. И, как мы убедимся далее, умышленная замена одного имени другим имела смысл только в том случае, если рассказ составлялся не в слишком отдаленное от описываемых в нем событий время. Анахронизмы и «ошибки» Сказания объясняются публицистической направленностью произведения.
В последнее время вопрос о датировке Сказания привлек к себе много внимания. Ю. К. Бегунов относит время создания Сказания на период между серединой и концом XV в., И. Б. Греков – к 90 м гг. XIV в., В. С. Мингалев – к 30–40 м гг. XVI в., М. А. Салмина – к периоду с 40 х гг. XV в. до начала XVI в. Вопрос этот весьма гипотетичен и считать его решенным нельзя. Мы считаем наиболее вероятным датировать возникновение Сказания первой четвертью XV в. Особый интерес к Куликовской битве в это время может объясняться вновь обострившимися взаимоотношениями с Ордой, и в частности нашествием Едигея на Русь в 1408 г. Нашествие Едигея, успех которого объяснялся недостаточной сплоченностью и единодушием русских князей, пробуждает мысль о необходимости восстановить единение под руководством великого князя московского для борьбы с внешним врагом. Эта мысль является основной в Сказании.
Главный герой Сказания – Дмитрий Донской. Сказание – это не только рассказ о Куликовской битве, но и произведение, посвященное восхвалению великого князя московского. Автор изображает Дмитрия мудрым и мужественным полководцем, подчеркивает его воинскую доблесть и отвагу. Все остальные персонажи группируются вокруг Дмитрия Донского. Дмитрий – старший среди русских князей, все они – его верные вассалы, его младшие братья. Взаимоотношения между старшими и младшими князьями, которые представляются автору идеальными и которым должны следовать все русские князья, показаны в памятнике на примере отношений между Дмитрием Ивановичем и его двоюродным братом Владимиром Андреевичем Серпуховским. Владимир Андреевич всюду рисуется верным вассалом великого князя московского, беспрекословно выполняющим все его повеления. Такое подчеркивание преданности и любви князя серпуховского к князю московскому наглядно иллюстрировало вассальную преданность младшего князя князю старшему.
В Сказании поход Дмитрия Ивановича благословляет митрополит Киприан, который в действительности в 1380 г. даже не находился в пределах Руси, а из за «замятни» на митрополии (см. ранее) в Москве вообще не было в это время митрополита. Это, конечно, не ошибка автора Сказания, а литературно публицистический прием. Автору Сказания, поставившему своей целью в лице Дмитрия Донского показать идеальный образ великого князя московского, необходимо было представить его поддерживающим прочный союз с митрополитом. В число действующих лиц из публицистических соображений автор мог ввести митрополита Киприана, хотя это и противоречило исторической действительности (формально Киприан являлся в это время митрополитом всея Руси).
Мамай, враг Русской земли, изображается автором Сказания в резко отрицательных тонах. Он полная противоположность Дмитрию Донскому: всеми деяниями Дмитрия руководит бог, все, что делает Мамай, – от дьявола. Принцип «абстрактного психологизма» в данном случае проявляется очень ярко. Так же прямолинейно противопоставлены русским воинам татары. Русское войско характеризуется как светлая, нравственно высокая сила, татарское – как сила мрачная, жестокая, резко отрицательная. Даже смерть совершенно различна для тех и других. Для русских это слава и спасение для жизни вечной, для татар – погибель бесконечная: «Мнози людие от обоих унывають, видяще убо пред очима смерть. Начаша же погании половци с многым студом омрачатися о погибели жывота своего, понеже убо умре нечестивый, и погыбе память их с шумом. А правовернии же человеци паче процьветоша радующеся, чающе съвръшенаго оного обетованиа, прекрасных венцов, о них же поведа великому князю преподобный игумен Сергий».
Литовским союзником Мамая в Сказании назван князь Ольгерд. На самом деле во время событий Куликовской битвы союз с Мамаем заключил сын Ольгерда Ягайло, а Ольгерд к этому времени уже умер. Как и в случае с Киприаном, перед нами не ошибка, а сознательный литературно публицистический прием. Для русского человека конца XIV – начала XV в., а особенно для москвичей, имя Ольгерда было связано с воспоминаниями о его походах на Московское княжество; это был коварный и опасный враг Руси, о воинской хитрости которого сообщалось в летописной статье некрологе о его смерти. Поэтому назвать Ольгерда союзником Мамая вместо Ягайла могли только в то время, когда это имя было еще хорошо памятно как имя опасного врага Москвы. В более позднее время такая перемена имен не имела никакого смысла. Не случайно поэтому уже в ранний период литературной истории памятника в некоторых редакциях Сказания имя Ольгерда заменяли в соответствии с исторической правдой именем Ягайла. Называя союзником Мамая Ольгерда, автор Сказания тем самым усиливал и публицистическое и художественное звучание своего произведения: против Москвы выступали самые коварные и опасные враги, но и они потерпели поражение. Замена имени литовского князя имела и еще один оттенок: в союзе с Дмитрием выступали князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, дети Ольгерда. Благодаря тому, что в Сказании фигурировал Ольгерд, получалось, что против него выступали даже собственные дети, что также усиливало и публицистическую и сюжетную остроту произведения.
Героический характер события, изображенного в Сказании, обусловил обращение автора к устным преданиям о Мамаевом побоище, к эпическим рассказам об этом событии. К устным преданиям, скорее всего, восходит эпизод единоборства перед началом общего сражения инока Троице Сергиева монастыря Пересвета с татарским богатырем. Эпическая основа ощущается в рассказе об «испытании примет» Дмитрием Волынцем – опытный воевода Дмитрий Волынец с великим князем в ночь накануне боя выезжают в поле между русскими и татарскими войсками, и Волынец слышит, как земля плачет «надвое» – о татарских и русских воинах: будет много убитых, но все же русские одолеют. Устное предание, вероятно, лежит и в основе сообщения Сказания о том, что Дмитрий перед сражением надел княжеские доспехи на любимого воеводу Михаила Бренка, а сам в одежде простого воина с железной палицей первым ринулся в бой. Влияние устной народной поэзии на Сказание обнаруживается в использовании автором отдельных изобразительных средств, восходящих к приемам устного народного творчества. Русские воины сравниваются с соколами и кречетами, русские побивают врагов «аки лес клоняху, аки трава от косы постилается». Как отражение фольклорного влияния может расцениваться плач великой княгини Евдокии после прощания с князем, уходящим из Москвы на борьбу с татарами. Хотя автор дает этот плач в форме молитвы, все же в нем можно отметить и отражение элементов народного плача причитания. Поэтичностью проникнуты описания русского воинства («Доспехы же русских сынов, аки вода в вся ветры колыбашеся. Шоломы злаченыя на главах их, аки заря утренняа в время ведра светящися, яловци же шоломов их, аки пламя огньное пашется», с. 62–63), ярки картины природы, глубоко эмоциональны и не лишены жизненной правдивости отдельные авторские замечания. Рассказывая, например, о прощании уходящих из Москвы на битву воинов с женами, автор пишет, что жены «в слезах и въсклицании сердечнем не могуще ни слова изрещи», и добавляет, что «князь же великий сам мало ся удръжа от слез, не дав ся прослезити народа ради» (с. 54).
Широко пользовался автор Сказания поэтическими образами и средствами «Задонщины». Взаимодействие этих памятников носило обоюдный характер: в поздних списках «Задонщины» встречаются вставки из «Сказания о Мамаевом побоище».
«Сказание о Мамаевом побоище» представляло для читателей интерес уже тем, что оно подробно описывало все обстоятельства Куликовской битвы. Некоторые из них носили легендарно эпический характер, некоторые являются отражением действительных фактов, ни в каких других источниках не зафиксированных. Однако не только в этом привлекательность произведения. Несмотря на значительный налет риторичности, «Сказание о Мамаевом побоище» имеет ярко выраженный сюжетный характер. Не только само событие, но и судьбы отдельных лиц, развитие перипетий сюжета заставляло читателей волноваться и сопереживать описываемому. И в целом ряде редакций памятника сюжетные эпизоды усложняются, увеличивается их количество. Все это делало «Сказание о Мамаевом побоище» не только историко публицистическим повествованием, но и произведением, которое могло увлечь читателя своим сюжетом и характером развития этого сюжета.



Понравилась статья? Поделитесь ей
Наверх